Лука вдруг умолк и пристально посмотрел на Ирину.
— На меня? — тихо промолвила девушка, потупя взгляд.
— Да, на тебя…
— Это была моя мать?…
Но старик, как будто не слыша этого вопроса, продолжал:
— Нас вывели на рынок. Не одни мы там были. Много, много рабов было выставлено на продажу. Только как совестно было стоять. Мы ничего не понимали, что говорили вокруг, но нас осматривали как скот какой-нибудь. Меня — славянского вождя, заставляли раскрывать рот и показывать свои зубы… Позор!… О, какие страданья я тогда перенес!… Я не заметил, как увели от меня мою дочь, я даже не знал, кто купил ее, в себя меня привел отчаянный крик твоей матери… Она понимала по-эллински. Ей сказали, что ее отдадут в рабыни старому развратнику византийцу, купившему ее по дорогой цене. Закипела славянская кровь тогда. Смерть казалась лучше и слаще позора… Как-то она успела выхватить у близко стоявшего варяга его короткий меч и закололась прежде, чем кто-нибудь смог отнять у нее оружие… Это была твоя мать, Ирина… Но что это такое?
Вблизи от них, в кустарниках, слышен был треск ломающихся ветвей. Как будто кто-то поспешно пробирался через чащу сюда на берег.
Старик вскочил, Ирина тоже. Треск слышался ближе и ближе.
3. БЕГЛЕЦ
Прошло всего несколько мгновений — мгновений смутного и тревожного ожидания, показавшихся Луке и его внучке очень-очень долгими. Ни тот, ни другая нисколько не растерялись. Они знали, что зверей в парке нет, что от воров и грабителей, которыми кишела Византия, парк бдительно охраняется, потому что он окружает собою императорский дворец. Если же человек идет не прямою дорогой, а пробирается через кусты, то, стало быть, для этого есть какая-нибудь особенная причина.