Этими словами старик давал понять, что Зоя становится под его защиту на все время, пока она пробудет под кровлей хижины.
Зоя не замедлила воспользоваться этим приглашением радушного хозяина.
С каким наслаждением опустилась она на грубую скамью, с отрадой вдыхая родимый воздух! Оставленные ею в Константинополе палаты показались ей со всем своим великолепием жалкими в сравнении с этой хижиной. Ведь там все было чужое, насильно навязанное, а здесь свое, родное, к чему сохранила в ней любовь память чуткого отрадного детства.
— Садись, женщина, и отдыхай, — говорил старик. — Если ты голодна, сейчас все, что есть лучшего в моей хижине, будет перед тобой. Моя жена сама будет служить тебе; если ты нуждаешься в защите, никто не осмелится тронуть тебя.
— Благодарю, благодарю, отец, — чуть не плача от радости, говорила Зоя.
— По костюму вижу, что ты здесь — чужестранка. Не с того ли ты корабля, который недавно стал на якорь у нашего берега, не так ли?
— Да, отец!
— Но ты так чисто говоришь на нашем языке, обыкновенно трудном для чужестранцев! Насыщай свой голод и удовлетвори наше любопытство, откройся нам, кто ты?
На стол была уже подана уха из свежей, только что наловленной, рыбы. Зое не хотелось есть, но она знала, что своим отказом обидела бы радушных хозяев, предложивших ей гостеприимство.
Она стала есть, и уха показалась ей таким лакомым блюдом, перед которым ничто были все роскошные и утонченные яства Византии.