Зоя со свойственной женщинам наблюдательностью заметила его красивое, подернутое легкой дымкой грусти, лицо, задумчивые, так и проникающие в душу, глаза, румяные щеки, и, когда она услышала его голос, сердце ее почему-то сильно-сильно забилось.
— Это — твоя сестра, Всеслав? — заговорил первым Аскольд. -Приветствую тебя от своего имени и от имени всех моих киевлян!
— Благодарю тебя, князь, на ласке твоей, — ответила Зоя. — Я счастлива за мой народ, во главе которого стоит такой глава, как ты.
Перед ярлом снова была византийская матрона, бесстрастная, несколько льстивая, умеющая преподнести лесть так, что она казалась правдой. Киевлянки были не такие. Их простота давно уже прискучила Аскольду.
Теперь он видел пред собой совсем другую женщину, каких еще не было в Киеве.
— А я счастлив тем, что вижу тебя и знаю, что увижу еще не раз, — в тон ей сказал Аскольд. — Надеюсь, что в моих палатах ты не будешь ни в чем нуждаться, об этом позаботится не только мой верный Всеслав, но и я сам, и дорогой друг и названный брат мой Дир.
Ему хотелось еще говорить. Разговор с этой женщиной доставлял ему несказанное удовольствие, но он понимал, что после такой долгой дороги гостья утомлена и нуждается в отдыхе.
— Прежде чем ты уйдешь в свои горницы, скажи мне свое имя, — сказал, однако, он.
— Меня зовут Зоей.
— Любуша! — воскликнул молчавший до того времени Всеслав.