Родовой старейшина Володислав никого не боится, а с ним никого не страшатся и его родичи.
Вот и теперь поет, играет родовая молодежь, собравшись на лугу за своим селеньем. Молодежь и тысячу лет тому назад была молодежью, даже, пожалуй, еще лучшею, чем теперь. Искренности в ней было больше, чувства не притупились еще, а о «нервах», без которых теперь никто «обойтись не может», и понятия не имели. Оттого-то всем так и отрадно, всем так и весело. Слышен искренний веселый смех – смех здоровый, раскатистый, видны раскрасневшиеся от удовольствия лица, а нет-нет порой зальется, зазвенит и рассыплется звонкою трелью веселая песня.
А солнышко ласково, приветно смотрит на развеселившихся под его лучами молодцов и девиц-красавиц.
Даже старики выползли и греют на солнце свои старые кости. Сам Володислав с ними. Степенно, серьезно ведет он беседу, а сам нет-нет да и кинет любовный взгляд в сторону веселящейся молодежи, где с другими резвятся, поют и хоровод водят его дети.
– Слышал ты? – говорит Володиславу седой с выветрившимся лицом старик. – Есть из Нова-города вести, да такие, что очень позадуматься приходится.
– О Гостомысле ты?
– О нем, о посаднике новгородском.
– Больно мудрит он, да солеварам с Варяжского мирволит.
– Так ведь у них племянник его, Избор, старшинствует.
– Из-за него и поблажает! Как бы от этих солеваров беды всему Приильменью не было. Большую они силу собирают.