Когда поезд ушел по направлению к Москве, Кобылкин руками развел и почти вслух произнес:
– Ничего, хоть убей, ничего не понимаю. Сбит, со всякого панталыку сбит! Ах, старая кляча! Шел как будто верным путем, и вдруг тупик… стена выросла! Однако нет ли в этой стене лазеечки? А ну-ка, старина, попробуем поискать! – Он подошел к билетной кассе. – Куда брал билет последний пассажир на курьерский? – спросил он у подсчитывавшего деньги кассира.
– Этот молодой-то, красивый такой?… Куда? Сейчас этот вопрос решим. У нас для курьерских пассажиры редки… вот запись проданных билетов. Куда? В Москву белокаменную, – и кассир простер свою любезность до того, что даже сообщил номер взятого Куделинским билета.
Кобылкин поспешил записать его.
– А вы интересуетесь этим пассажиром? – продолжал болтать кассир.
– Должник он моему хозяину, – соврал Кобылкин, – так от исполнительного листика удирает.
– Ага! Вот оно что! А какой с виду обстоятельный! То-то был я на телеграфе, когда ему телеграмму вслед из Петербурга подали…
– Какую телеграмму? – воскликнул почуявший что-то Мефодий Кириллович. – Из Петербурга?
– Какую – не знаю, – ответил словоохотливый кассир, – а только как получил он ее, в лице переменился: побледнел и на воздух запросился.
– Так, так, на воздух… А вы, почтеннейший, чайку со мной не разделите? – вдруг свернул в сторону Кобылкин.