– Ваше сиятельство! – испугалась Настя. – Что с вами? На вас лица нет…
– Ничего, Настя, скорее, скорее! Пока Софья не вернулась… Скажите ему… нет, я сам скажу… Скорее, Настя!
Удивленная, испуганная девушка бросилась за дверь.
– Конец… всему конец! – шептал Нейгоф. – Болото всколыхнулось… зыбучий песок подошел!… Но что это значит: „Кто ухлопал Козодоева“? Да разве он убит? Странно! Софья никогда не говорила мне об этом. Умер внезапно – вот все, что я знаю, но убит… убит!… Кто мог убить? Не я же! Я толкнул его тогда, он упал… Я рассказывал об этом Софье, и она не возражала мне. Не возражала – стало быть, верила… Кто убил? Или мой толчок так подействовал на этого несчастного? Не может быть!… Не может, не может!… – глухой голос Нейгофа перешел в крик. – Идут!… Дверь хлопнула… сейчас, сейчас…
– Вот так давно бы! – гремел в передней голос Сергея Федоровича. – А то ишь ты, какие нежности: „Не принимают“!
– Пальто ваше позвольте! – раздался голос Насти.
– И так хорошо! Не привычны мы к этому барству.
Сергей Федорович в пальто и галошах, только сняв с головы картуз, ввалился в гостиную и сразу наполнил ее отвратительным запахом пота, прели, трущобной кухни и водки.
– Вашему сиятельству – почет! – возгласил он, протягивая Нейгофу красную руку.
Граф с ужасом смотрел на него, инстинктивно пряча руки за спину.