– Не говори! – махнул тот рукой. – Такие дела, что просто чудеса в решете, да и только. Сказывать не велено, а как узнаешь, только ахнешь да руками разведешь.
– Да ты скажи!
– Никак нельзя… Одно разве только: барыня-то твоя, Настюха, у-ух какая ядовитая! Спуталась она тут с компанией, а компания-то эта не сегодня-завтра в тюрьму угодит и твою графиню прихватит.
– Да неужели? То-то она сегодня все плачет… Господин Куделинский здесь сперва был, пришел совсем расстроенный и мою графинюшку в слезы ввел…
– Еще бы ему расстроенным не быть, когда он всем делам главный заводчик, а дела-то и не выгорают? Помнишь, тут в тот день, когда с графом худо сделалось, мужлан-грубиян был?
– Помню, – закивала головой Настя, – грозился еще и вообще скандалил.
– Вот-вот. Так к этому самому мужлану – чайная у него – Куделинский ваш приходил и помилования просил.
– Да как же это? А тот что?…
– Не помиловал. „Выложь, – говорит, – тысячи, тогда и разговор пойдет“. Только мой его укротить смог. Живо укомплектил: тот, буфетчик-то, и дыхнуть не посмел. А пока они говорили, тут такое дельце вышло, что для нас с моим-то первый сорт. Я читальщика этого, Алешку Богданова, разыскал и к моему представил. Они там поговорили, а потом я малость недосмотрел: Алешка то возьми да и сбеги… Да куда? Слышь ты, Настюха, графиня твоя не спохватывалась пропажи какой-нибудь?…
– Куда тут спохватиться в такой кутерьме?