– А взглянуть на него можно?
– Не знаю, Барановского спрашивайте, – указал на Анфима Гавриловича врач-остряк.
– Голубчик, покажите! – закланялся ему Кобылкин. – Уж очень мне этот граф-босяк интересен.
– Зачем он вам? – насупился Барановский.
– Черты его графские хочу навек в своей памяти запечатлеть.
– А не для расспросов до допросов? Этого я не позволю: больница – не сыскное. Пойдемте, но если обеспокоите больного, пеняйте на себя, чиниться с вами не буду: выгоню из палаты…
Тон и слова Барановского были грубы, но Мефодий Кириллович не обиделся. Он знал несколько лет этого молодого врача, прозванного товарищами „диким доктором“, и ему было известно, что под его суровой и грубой внешностью кроется доброе сердце.
Они вошли в палату.
Длинные ряды коек, занятых больными, тяжкие стоны, хрипенье, запах лекарств, атмосфера, как бы пропитанная страданиями, – все это представляло собой такую картину, что даже Мефодий Кириллович стал серьезным.
– Вот он, – подвел его Барановский к поставленной в стороне койке.