– Вот на отвальную, – высыпал им в пригоршни несколько золотых монет Нейгоф. – Это всем, братцы; веселитесь! Зуй и Метла должны на всех поровну разделить.
– Чего делить! – воскликнул Зуй. – Пропьем все… все до копеечки у твоего же приятеля, Сергея Федоровича, вот тебе и дележ!
– Ваше дело! – засмеялся Нейгоф. – Только лихом не поминайте.
– А ты что же? Не пьешь? – полюбопытствовал Метла.
Нейгоф отрицательно покачал головой.
– Неужто, бросил? Так-таки маковой росинки не пропускаешь? Ведь куда как жаден до зелья был.
– Был, да! – согласился Нейгоф. – А что было, то прошло и вновь не возвратится. Прощайте, братцы! – вдруг поклонился он в пояс всей толпе оборванцев. – Виноват чем пред вами – простите великодушно. Прощайте! – Он поклонился снова и, выпрямившись, сказал: – Пойдем, Соня!
На глазах Михаила Андреевича блестели слезинки. Софья заметила их и с досадой отвернулась. Они пошли к карете.
Толпа оборванцев, к которым присоединились и огородные сторожа, двинулась за ними. Когда карета тронулась, все эти люди побежали за нею, и их «ура» не смолкало, пока экипаж не скрылся из виду.
– Теперь, братцы-ребята, – заорал Зуй, – марш все к Сергею Федоровичу в чайную! Вот они, капитальчики то сердечные! – забрякал он монетами. – Пропьем все во здравие друга разлюбезного, Миньки Гусара… А работа, ну ее! Все идем, всем дано, все и пропивать будем! Веселись, душа босяцкая.