Но грохот и толкотня скоро утомили Имеретинского, и у Аничкина моста, с его художественными бронзовыми конями, он свернул на набережную Фонтанки. Здесь было почти пустынно, так как изобретатель шел по правому берегу реки, на ко-тором очень мало движения. Дойдя до места, где Мойка вытекает из Фонтанки, он перешел мост и вошел в ворота Летнего сада, соблазненный его абсолютной тишиной. Несмотря на отсутствие фонарей, в саду было светло, так как полная луна высоко поднялась на небе. Прозрачный морозный воздух казался сотканным из ее бледных лучей; и эта воздушная паутина чуть колебалась от легкого ветерка. Деревья будто к празднику убрались серебром и бриллиантами из инея, иглы которого горели и переливались тысячью огней.
На дорожках не было никого.
Имеретинский опустился на первую попавшуюся скамейку и следил за игрой лунного света в снежных кристаллах. Вдруг ему послышался какой-то шорох, и как будто мелькнула тень. Он прислушался: было снова совершено тихо; только изредка от мороза потрескивали деревья, да доносился шум города. Молодой человек встал и углубился дальше под своды вековых аллей; он решил пересечь Летний сад и, выйдя на набережную Невы, нанять извозчика, чтобы вернуться домой. Они прошел несколько сажен, и ему опять показалось, что сзади скрипит снег под чьими-то шагами.
Крайне удивленный, он оглянулся, но никого не заметил. Однако смутная тревога овладела им. Он не мог дать себе ясного отчета в том, что именно ему угрожает, хотя чувствовал какую-то опасность.
Внезапно три разнородных факта, несомненно не имевших связи, одновременно всплыли в его памяти: черный шар при баллотировке проекта, тень, скользнувшая в подъезд его дома и таинственные шаги за спиной. Но Имеретинский улыбнулся собственной слабости и подумал: «Вероятно, нервы расстроились от работы и бессонных ночей, потому такая чепуха и лезет в голову.»
Он спокойно продолжал путь, когда опять сзади заскрипел снег; морозная ночь выдавала чье-то присутствие. На этот раз не могло быть сомнений: за Имеретинским, очевидно, следили, стараясь, чтобы он этого не заметил. Какую цель преследовал не-известный шпион? Чего он хотел от мирного ученого?
Как бы то ни было, Имеретинский прибавил шагу. Вдруг, как молния, мелькнула у него мысль, что он забыл запереть шкап с чертежами аппарата. Весь охваченный непреодолимой тревогой, он почти бежал вперед. Страх увеличивался с каждой минутой, с каждым движением. Тщетно убеждал себя взволнованный изобретатель, что он испугался ребяческих фантазий, и что все его мрачные предчувствия плод расстроенного воображения, — раскрытый шкап оставался перед глазами, как постоянная угроза.
Имеретинский не шел, не бежал, а просто летел, подгоняемый желанием скорей очутиться дома и убедиться, что там все благополучно. Выйдя из Летнего сада, ученый с грустью увидел, что на набережной нет ни одного извозчика; пришлось продолжать путь пешком. Прохожие удивленно оглядывались или испуганно сторонились при виде высокого человека, бежавшего куда-то, не разбирая дороги, но последний не обращал на это ровно никакого внимания. У него гвоздем засела одна мысль: шкап с чертежами открыт, — и он забыл обо всем остальном.
Между тем неизвестный преследователь отстал от Имеретинского или же пошел другой дорогой, так как не бежал за ним с такой же скоростью, как сам изобретатель.
Всякий может убедиться на собственном опыте, что под руку лезет непременно то, что сейчас вовсе не нужно; наоборот, нужное всегда куда-нибудь запропастится. Так было и с Имеретинским; сколько извозчиков он встретил, пока шел в Летний сад! теперь же не попадалось ни одного свободного. Лишь на Садовой, около самого Невского, сел он в пролетку, когда до дому и без того оставалось два шага. Однако ученый все время торопил извозчика, который старательно дергал и гнал свою лошадь; но она, очевидно, имела твердо выработанные правила езды и упорно не желала бежать скорей, чем мелкой рысью.