Не давая Павлу встать, он положил дрожащую руку на взмокшие волосы, закрывавшие лоб больного, весь насторожился. Однако то, чего он опасался, не случилось. Павел не догадывался о предательстве, выстрел считал направленным с пиратской шхуны. Доверчивый и великодушный, он пытался теперь побороть свою неприязнь к Лещинскому.
— Господин Лещинский! — выговорил он с искренней радостью. — Жив! Вернулся! Слава тебе...
Перекрестившись, он сел на кровати, принялся торопливо расспрашивать о судьбе экипажа, о корсаре, о делах колонии. Про отъезд Баранова ему сообщила Серафима.
Лещинский уже вполне оправился. Охотно и радушно отвечал он Павлу, сетуя на трудности, на долгое отсутствие правителя, на непрекращавшиеся болезни. Он даже намекнул, что наконец-то сможет передать управление крепостью. Намекнул и выжидающе замолчал. Но Павел его просто не понял.
Потом явился Ананий. Мягкой, неслышной поступью вошел он в горницу, перекрестил стоявшую у порога Серафиму, Лещинского, неторопливо приблизился к кровати.
— Много слышал. Много... — сказал он, остро, с любопытством разглядывая приподнявшегося Павла. — Еще в Санкт-Петербурге, от самого господина Строганова, покровителя... Рад узнать вас, сударь мой.
Он расправил рясу, сел на кровать, не спеша заговорил о столичных знакомых, у которых бывал и крестник правителя, о переезде сюда, посочувствовал скитаниям Павла и ни слова не обронил ни о делах колонии, миссии, ни о Баранове. Да и говорил он не как с больным и совсем не как священнослужитель. Лишь уходя, добродушно благословил юношу пухлыми, рыжими пальцами.
— Отважных хранит господь... — сказал он, подвязывая цепочку креста. — Форту хозяин нужен!
Павел с удивлением слушал речи архимандрита. Впервые он видел образованного, начитанного российского монаха, посещавшего просвещеннейших людей столицы. От слабости и жара кружилась голова, но юноша чувствовал, что он не бредит, что, кроме лесов и ущелий, пиратов и индейцев, есть города и книги, мысли и несбывшиеся мечтания...
Жар усиливался. Павел опять потерял сознание, Серафима больше не отходила от его кровати. Она не сомкнула глаз ни на одну минуту, сидела не шевелясь. Лишь изредка вставала, чтобы переменить полотенце на воспаленном лбу больного или поправить трещавший фитиль лампады.