С литьем тоже дела налаживались. В литейной орудовал старик Афонин, подобравший индейскую девочку. Когда-то очень давно пришлось ему зимовать на Урале, на одном из заводов Демидовых. В огромной каменной печи плавили руду, и Афонин с полдесятком таких же парней направляли кипевший металл в приготовленные формы. После тяжкого дня парни сразу валились спать, а востроносый, в чужом полушубке Афонин пробирался в соседний сарай, где беглый монах и двое подручных месили на завтра формовочную глину.
Топилась печь, коптили лучины, длинная тень монаха металась по полу и стенам. Афонин садился на еловый обрубок и, словно нахохлившийся воробей, следил за искусными движениями бывшего соловецкого дьякона. Афонин мог так сидеть всю ночь. Нравились ему и сырая формовочная и обожженные красные человечки, которых для шутки лепил расстрига.
Однажды монах смастерил глиняную модель монастыря с церквями, оградой, а пушки и колокола были им же отлиты из меди. В другой раз подручные показали парню большой ком глины, прикрытый мешковиной. Изумленный литейщик увидел знакомые черты хозяйского лица, намеченные скупо, но сильно и резко. Будто монах хотел вылепить одну жестокость.
Весной соловецкий дьякон утопился, Афонин побрел в Охотск. С той поры сменилось много лет, много растаяло снегов...
Старик взялся отлить две каронады и главный колокол для новой церкви.
Давнишний литейщик и китобой сам топтал тонкими, в синих прожилках, ногами глину, сушил песок, сколачивал тяжеленные плахи для форм. Все дни проводил здесь, домой наведывался редко, а последнее время решил и ночевать на работе.
Уналашку он тоже забрал сюда. После стычки с Гедеоном старик не решался оставлять ее одну в казарме. И девочка всякий раз жалась к нему, если он собирался куда-нибудь уходить.
Девочка была его единственной помощницей. Темнолицая, проворная, как хорек, подкидывала она в огонь сучья, выгребала золу. Труд и привычка множества поколений сказывались в ее быстрых, неустанных движениях, покорной непоседливости маленькой рабыни. Радость быть здесь, близко к лесу, усиливала ее старание. Она чувствовала себя почти счастливой. Дым горевших веток, закопченные бревна напоминали ей хижину-барабору ее отца. Таская сучья, Уналашка хлопала себя по надутым щекам, тихонько смеялась.
Баранов приказал поставить литейню за палисадом, у края лесной прогалины. Отсюда недалеко было ходить за рудой в один из каньонов и безопасней на случай пожара. Индейские женщины носили куски породы в травяных корзинах, таскали уголья. Два креола жгли толстые еловые стволы.
Павел по-настоящему стал хозяином форта. К власти он не стремился, попросту не задумывался над этим. Но ненасытность молодого, выздоравливающего тела требовала деятельности. Лещинский хранил ключи, принимал вечерний и утренний рапорты по крепости. Но русские охотники и туземцы обращались за всеми нуждами к Павлу.