Лещинский оттащил потерявшего сознание боцмана в каюту.
Павел видел, что «Ростиславу», действительно, не уйти. Но сдаваться он не собирался. Все надежды Баранова, оставшихся на Ситхе людей были обращены на этот маленький бот, на него, Павла. Гнев и ярость охватили его. «Напасть на русское судно, в русских водах!»
Он торопливо огляделся. Огромная водяная степа подняла бот, с высоты ее виден был почерневший океан и совсем близко закрытая парусами шхуна...
— К орудиям! — стараясь перекричать вой ветра, налегая изо всех сил на румпель, скомандовал Павел. И пока растерянные матросы добрались до пушек, он повернул бот и ринулся вместе с водяной лавиной вниз, на врага,
Мелькнули паруса, черный высокий борт корабля, длинный однорукий человек, ухватившийся за тали, повисшие на снастях люди.
— Огонь! — скомандовал Павел.
Из трех пушек блеснуло пламя, бот дрогнул, качнулся. Гул залпа на мгновенье заглушил треск столкнувшихся кораблей. Медленно раскололась и рухнула мачта шхуны. Валились обломки, свистели, извиваясь, концы снастей.
Показавшийся из люка Лещинский припал к трапу, закрыл руками голову. «Сумасшедший мальчишка утопил их всех». Дерзость нападения, внезапность, когда победа была явно на стороне шхуны, ошеломили Лещинского.
Когда, наконец, он поднялся, бот уже был далеко от своего врага. Со срезанным начисто бушпритом, единственным уцелевшим гафелем суденышко неслось на высокой волне. Позади, в наступавшем мраке, чуть приметно белели на двух теперь мачтах паруса корсара.
А Павел стоял на коленях, — ударом его сшибло с ног, и не выпускал румпеля. Холодные брызги смешались с кровью, сочившейся из раненого виска, парка была разорвана, черные волосы слиплись на лбу, обледенели. Он перестал быть мальчиком. Он был мужчиной, выполнявшим свой долг.