— Весь берег до Ситхи я уже вернул, — негромко ответил Баранов. Лицо его стало вдруг жестким, выделялись тонкие стиснутые губы, острый крутой подбородок. — Двадцать чугайских жил[1] сгорело. Князька за измену повесить велел... У меня нет войска. Любезную войну вести не могу, — добавил он с неожиданной горечью.
Потом круто повернулся.
— Ведомо ли вам, сударь, как сражения производим? — спросил он резко. — Сколько наших на одной Ситхе замучено, сколько убито младенцев?.. А мы защищаем только свою землю...
Лисянский не успел ответить. Открылась дверь, и, пригнувшись па пороге, ступил в каюту вахтенный офицер: — Судно на рейде!
3
Павел долго не мог уснуть. Встреча с Барановым взбудоражила его, и хотя она вышла короткой — правитель был занят, — Павел видел, что крестный тоже взволнован.
— Пашка! — сказал он и, казалось, вдруг помолодел, выпрямился. На его усталом лице отразилась радость.
Павел хотел кинуться к нему, но, приметив тощего, ухмыляющегося Верха, сдержался. А потом начали прибывать байдары, и остаться вдвоем больше не пришлось.
На нижней койке храпел монах Гедеон, посланный миссионером на Ситху. От качки двигались по полу остроносые, с рыжими голенищами сапоги, тупо звякал о стенку подвешенный у изголовья тяжелый серебряный крест, валялась закапанная лиловая скуфья.
Чувствуя, что не может заснуть, Павел поправил фитиль огарка, взял со стола книгу, извлеченную вчера Гедеоном из ящика, стоявшего вместе с десятком других в парусной каюте. (Книги эти камергер Резанов приказал погрузить на «Неву», чтобы скорее доставить в колонии). Из книжки выпал листок. Подняв его, Павел увидел, что это письмо баснописца И. Дмитриева, адресованное Резанову. Он хотел положить листок обратно, но несколько слов невольно задержали его внимание: