Кулик молчал. Упираясь локтями в колени, опустив на ладони заросший щетиной подбородок, он неподвижно сидел у порога, словно что-то обдумывал. Много раз слышал он слова стариков и воинов, полные горечи, гнева и сожаления. Горечь будоражила и его сердце, и все же пришлые люди не были ему чужими. Как часто бывало пробирался он ночью к русским селениям, слушал издали родную речь, знакомые песни. А потом торопливо уходил.
— Чуукван, — сказал он, спустя долгие минуты молчания, — племя твоих воинов видело меня с ружьем, когда твой отец не знал еще твоей матери. Я держал тебя на руках, когда бостонцы подожгли селение, и из этого ружья ты выстрелил в первый раз... Я стар, мои кости скоро высушит ветер, однако пусть и ты назовешь меня справедливым. Я не видел воина, который забыл бы землю своих предков...
Кулик медленно встал, взял стоявшее в углу ружье, прицепил к поясу рог с порохом. Разбуженный бурундучок взбежал по рукаву на плечо, припал к тощей стариковской шее, словно искал защиты. Охотник бережно снял зверька, посадил на нары, поднял шапку.
— Молодой воин лежал на моих нарах, когда индейские воины погибли в крепости. И он мой гость. Никто не скажет, что я нарушил закон лесов... Он останется здесь.
Кулик сказал это уверенно и твердо, и никто из сидевших в избе не осмелился возразить. Чуукван склонил голову. Он подчинился решению старика.
Тогда охотник позвал девушку и в последний раз обернулся к Павлу.
— Тут думал дожить свой век... — произнес он глухо. — Нету вольной земли. Прощай!
Он посмотрел на угол, где висела икона, на очаг, на все свое жилье. Затем, не промолвив больше ни слова, вышел из хижины. Индейцы и Наташа последовали за ним. Девушка оглянулась. Глубокое недоумение и печаль были в ее синих, потемневших глазах.
Через незакрытую дверь долго виднелась цепочка людей, уходивших в горы. Наташа шла позади. В мужском костюме, с косами, опущенными за ворот сорочки, она казалась русоголовым мальчиком.
А Павел сидел попрежнему в углу избы. Известие о казни потрясло его, он не думал о том, что ему грозила смерть. Великодушие воинов прошло мимо сознания.