Это сопоставление и воспоминание о Ситхе, о мерах немедленной помощи, ради которых он пришел сюда, снова наполнили его беспокойством. Он совсем перестал слушать Луиса.
Местность постепенно повышалась, встречались зеленеющие лавры. А спустя полчаса на широком песчаном плато открылся высокий земляной вал, густо поросший травой, за ним торчали соломенные крыши домиков. Сквозь единственный проход никогда не запиравшихся ворот виднелся полный солнечного света огромный двор — «пласа» — с низким длинным строением на два крыла. У ворот возле старой чугунной пушки спал бык. Несколько человек стояли посередине «пласа». Это была президия.
* * *
Резанов и его спутники на некоторое время остались одни. Дон Луис, извинившись, выбежал сделать какие-то распоряжения, монах задержался во дворе. Было видно, что в президии гостей не ждали, и теперь за стенами ее шла скрытая суматоха. По темному коридору пробежали две индианки, старый метис-слуга прошмыгнул босиком в переднюю, на ходу напяливая куртку, а сапоги держа в руках. Несколько раз хлопнули дверью, по двору проскакал всадник.
Но в комнате было тихо и прохладно, сквозь узкие амбразуры окон, пробитые в массивной стене и выходящие в сад, не проникала дневная жара. Два-три дивана с истертыми кожаными сиденьями, такие же кресла, большой стол, камин и над ним глиняное распятие с теплившейся восковой свечой, толстые травяные маты, заглушающие звуки шагов, создавали ощущение покоя и домовитости. В окнах не было ни рам, ни стекол. Листья дикого винограда свисали над амбразурами.
Русские молча осматривались, а Лансдорф даже понюхал пучок сухой травы, положенной под распятием. Так прошло минуты три, а потом Резанов, стоя ближе других к окну, внезапно услышал со стороны сада громкий яростный шепот, шум раздвигаемых веток и, невольно обернувшись, увидел в соседнем окне мелькнувшие смуглые ноги, тоненькую фигурку в коротком платье, выпрыгнувшую в сад. Затем все стихло.
Заинтересованный, он хотел подойти ближе к амбразуре, но в коридоре послышались звон шпор, взволнованный говор, и на пороге появился дон Луис, рядом с ним высокая полная женщина в длинной кружевной шали, немного торжественная и испуганная. За ними следовала кучка наспех приодетых детей.
— Моя мать, синьоры… — произнес Луис, запыхавшись. — Донья Игнасия Аргуэлло и Морага…
Хозяйка наклонила голову. Она была толстая и вялая, и только глаза сохранили красоту. Пятнадцать детей и тихая однотонная жизнь в президии состарили раньше времени.
После обоюдных приветствий донья Игнасия представила гостям детей: