— Падре Фелипе! — Гервасио бросил на стол остатки букета, вплотную подошел к креслу. — Там, в президии, все посходили с ума от русских… Краснорожий Луис молится, как на мадонну, на свою сестрицу, а она…
Он остановился, стукнул по высокой спинке кресла. Лепестки с его рукава упали на плечи монаха.
— Слышишь, я убью Резанова! — крикнул он в исступлении.
Помощник настоятеля открыл глаза, большой шершавой ладонью сбросил лепестки.
— Ты мешаешь мне, Гервасио, — сказал он сухо. — Уроки надо готовить дома. Ты наверное забыл, что прошлый раз перепутал названия местностей и полный титул принца Годоя?..
Гервасио онемел. Такого поворота он не ожидал. Разве не сам хмурый поп изо дня в день, из года в год внушал ему эти же мысли? Потом, глянув на вытянувшийся тонкой полоской рот, на кусты серых бровей, прикрывающих насмешливые глаза, потемнел и, схватив шляпу, быстро покинул келью. Спустя минуту донеслось цоканье копыт по закаменелой от зноя дороге.
Монах потушил усмешку. Лоб падре Фелипе разгладился от морщин… Из мальчика выйдет толк. Пусть сейчас его гложет ревность, он ослеплен и взвинчен, но в подлинной его ненависти к северным варварам сомневаться нельзя… Великий орден иезуитов распылен, изгнан, но он существует, и только он один видит в это неспокойное время, что будет впереди… Пока американцы не трогают орден, нужно поддерживать американцев. Русские земли должны отойти к ним. В этом помогут сотни таких, как Гервасио, взращенных во славу будущего… Сейчас Испании нет, она вся в прошлом. Ей нужна новая духовная сила, которая снова покорит весь мир. Такая сила пойдет отсюда!..
Выехав из монастыря, Гервасио некоторое время бесцельно скакал мимо всходов овса и пшеницы. Монах обошелся с ним, как с мальчишкой. Хорошо! Еще настанет время, и он попросит прощения. Они все будут валяться у него в ногах! И монахи, и солдаты, и особенно обитатели президии!
Гервасио так ясно представил себе стоящих на коленях коменданта, испуганного Луиса, трясущуюся толстую синьору и весь выводок Аргуэлло, что даже повернулся в седле, словно собираясь плюнуть им в лица. Лишь Конча ускользала от его воображения. Он ударил шпорой коня, отпустил поводья…
Остановился он на берегу, когда лошадь по колени врезалась в мокрый песок речного бара. Был час отлива, океан отступил до подводных рифов, влажное бурое дно отблескивало небольшими лужицами. Гервасио вдруг побледнел и заставил коня стремительно выбраться на каменистый грунт. Потом перекрестился. В этом месте были зыбучие пески, один неосторожный шаг — и от всадника и лошади через две минуты не осталось бы и следа.