Остаток дня и следующее утро Резанов находился в приподнятом настроении. Обдумывая письмо в Санкт-Петербург, расспрашивал у доньи Игнасии о ближайших миссиях и усадьбах, о возможных там запасах пшеницы. Нетерпеливо ждал возвращения гонцов, посланных падре Уриа с предложением продать хлеб. Пример Сан-Францисской миссии воодушевлял и давал большие надежды.
Но к вечеру следующего дня настроение упало. Вернувшиеся посланцы не привезли никакого ответа, и, по их словам, в миссиях и поселках предложение Резанова было встречено молча. Только на одном уединенном хуторе бывший солдат, ветеран мексиканской службы, сказал, что привезет десять мер бобов.
Расстроенный, Резанов сидел на галерее. Над океаном опускалось солнце, из-за деревьев его не было видно. Медленно гас багрянец, темнели верхушки дубов, внизу под кустами сгущались тени. Нагретые за день стены дома еще источали теплоту, но из сада уже тянуло вечерней свежестью. Резанов глядел на потухающее небо и не слышал, как вошла Консепсия.
Девушка не сразу окликнула его. Постояв немного у входа, она, наконец, подошла ближе и тихонько сказала:
— Синьор Резанов!
Николай Петрович быстро обернулся. При виде Консепсии он не мог удержать радостного восклицания и, поднявшись с кресла, шагнул навстречу.
— Конча! Откуда вы появились?.. Вас не было в президии?
— Да. Я только что вернулась из Санта-Клара.
От удивления Резанов умолк. До этой миссии почти день езды опытному всаднику, и, кроме того, дорога небезопасна.
— Мы ехали с Луисом ночью, — объяснила Консепсия, слегка покраснев и нахмурясь.