Потом огляделся вокруг, еще раз сделал попытку встать.
— Лошадь? — спросил он беспокойно. — Там?
Кивнув, Алексей опустился возле Петронио и начал осторожно ощупывать его ногу. Он видел однажды, как доктор Круль осматривал придавленного бревном зверолова. Однако, несмотря на сильную боль, кость не была повреждена, наверное, инсургент просто сильно ушибся.
— Ложитесь, — сказал Алексей, сооружая из одеяла и мелкой гальки подушку. — И не двигайтесь.
Хотя он говорил по-русски, Петронио догадался, о чем идет речь, но не лег.
Он снова поглядел на спуск, на тянувшееся изгибом ущелье, потом заговорил, мешая испанские и индейские слова, о чем-то, что его, как видно, тревожило и волновало. Алексей разобрал только несколько слов о пожаре, лошадях и подумал, что Петронио беспокоится о своем отряде. Но испанец вдруг упомянул какое-то незнакомое имя и имя Гервасио Сальварец.
— Гервасио? — насторожился Алексей. О нем он уже слышал полгода назад от Консепсии.
— Да, синьор, — Петронио попытался приподняться. — Ему удалось скрыться. Моя лошадь отстала на полмили. Я видел, как он прорвался сквозь огонь сюда… Это он стрелял по индейцам из пушки… Он мой и ваш враг и действует вместе с американос…
Алексей почти ничего не понял, а по жестикуляции инсургента решил, что тот не советует ему итти дальше. Он улыбнулся, похлопал рукой по прикладу ружья. Более метко, чем он, не стрелял даже Манук, сбивавший лесной орех на расстоянии в полсотни шагов.
Но Петронио покачал головой, минуту подумал, затем быстро разровнял рукой возле себя гальку, положил посредине круглый камень величиною с кулак, а вокруг него, замыкая с трех сторон, несколько камешков поменьше.