— Опустить лаг! — негромко распорядился Павел и сам пересчитал узелки.
Глубина оказалась достаточной, двенадцать футов. Но течение было очень сильное. Натянутые якорные тросы торчали из воды, словно железные прутья. А как только окончательно рассвело, выяснилось, что бот почти чудом проскочил рифы, через которые теперь не пройти. Впереди и с боков высились острые, изъеденные прибоями камни. Судно находилось в ловушке, и только канаты двух якорей удерживали его от неминуемой гибели.
Лещинский побледнел, смахнул капли пота, выступившие на его круглом желтоватом лбу. Холодная страшная смерть была совсем близко. Искренне перекрестившись, подошел к начальнику.
— Фортуна, Павел Савелович. Святое чудо!
Все еще не в силах справиться с дрожью, он повел плечами, плотно запахнул плащ.
Павел не ответил. В скудном пасмурном свете зари увидел медленно приближавшуюся шхуну. Теперь, пожалуй, все… Сопротивление безнадежно, у корсара втрое больше людей, пушки. На «Ростиславе» всего пять человек и одна каронада, сохранившаяся после шторма.
Команда тоже заметила судно. Люди оставили парус, молча стояли у мачты. Корабельный плотник, чернобородый горбун, то завязывал, то развязывал пояс, затянутый поверх меховой кацавейки, словно не знал, куда девать руки. Остальные держались спокойно.
Лещинский вдруг отвернулся, на мгновение опустил веки. Слишком блестели глаза. Затем подошел к Павлу и, не говоря ни слова, расстегнул кафтан, вырвал подол белой нижней рубахи, протянул лоскут.
Павел понял. И если до этой минуты он колебался, дерзкий порыв боролся с ответственностью за судно, за жизнь людей с крохами надежды на милость пирата, сейчас он окончательно решился. Стало легко и просто. Далеко отшвырнув лоскут, он спрыгнул с мостика на палубу, где сгрудилась команда.
— Господа матросы! — сказал он взволнованно и громко. — Благодарю вас всех от доброго сердца… Не мне и не правителю нашему вы все служили. И я сам… Наш флаг мы не опустим. Корсару потребен груз, судно топить он не будет. Подойти мешают ему каменья. Решайте, господа матросы!