Ломоносов, Державин… Славу отечества воспевали они в Санкт-Петербурге, блистательном, пышном, богатом людьми, кораблями… А здесь — лесистый пасмурный берег, умирающие от голода люди, сыновья той же страны, Лисянский, Резанов… Каким все это сейчас казалось далеким!..
Когда беспокойство за Павла, тревожные мысли о людях, о колониях становились гнетущими, правитель созывал своих старых соратников, выносивших лишения и голод не в первый раз. Выслушав рапорт старшего по караулу и установив пароль на следующий день, Баранов рассаживал гостей у огня, доставал ром. В большущем котле варился над огнем пунш, молча сидели промышленные, молча пили. Затем правитель вставал, подходил к Кускову:
— Споем, Иван Александрович?
Медленно, словно нехотя, выходил он на середину зала и, откинув голову назад, низенький, сосредоточенный, затягивал свою собственную, сочиненную еще в Уналашке песню:
Ум российский промыслы затеял,
Людей вольных по морям рассеял…
Гости становились в круг, сперва тихо, затем все громче и громче подхватывали дерзкие, мечтательные слова. Снова светило солнце, гудел в снастях ветер, впереди была вся жизнь… Иногда он заводил разговор о своих планах, делах, о прочитанных книгах… Внимательней всех был Кусков. Большой и смирный, он сидел на скамье не шелохнувшись, изредка потирая широченной ладонью лоб, но сам не говорил ни слова.
Баранов давно хотел обучить разным наукам Кускова, которого он любил больше других, хотел, чтобы тот был сведущим и образованным. Кускову приходилось бывать всюду, торговать с иноземцами. Нужно, чтобы чужие видели образованных русских! Не желая обидеть правителя, Кусков старался изо всех сил…
Последние дни снова бушевал шторм. В бухту нанесло плавучего льда, он был бурый и рыхлый, предвещавший весну. Чаще проходили снегопады, но снег быстро таял. Набухали почки. На маленьких островах, раскиданных по всему заливу, оголились и потемнели лозы. Гулко, не по-зимнему, гудел лес.
Умерло еще семь человек. Они умерли сразу, в один день.