Управлять компанейскими делами на американском берегу Шелехов назначил Баранова. Спокойный, тихий, неразговорчивый, будущий правитель давно нравился купцу. Тогда Баранов еще торговал с чукчами и один, без приказчиков и слуг, жил среди не покорившегося престолу племени. Потом в конце концов чукчи сожгли его товары, дали на дорогу припасов, лодку. «Уходи! — сказал ему новый вождь. — Отец был добрым, давал тебе торговать. Я добрее — я дарю тебе жизнь».
Компания крепла. Морские бобры убивались десятками тысяч, сотни тысяч пиастров выручали в Китае от продажи мехов. Деньги ничем не пахли, слава новых земель росла.
Сибирский тракт стал самым многолюдным. Шли люди, бежавшие из бесчисленных тюрем, рудников и каторг, шли обнищавшие мужики, рабы, солдаты. Раскольники, выкуренные из новгородских лесов, уральских скитов, казаки.
Шли на вольные земли, за хлебом, которого там не было, за смертью, которая там была…
Шелехов умер в Иркутске в 1795 году. Баранов остался единым правителем всех земель в Америке.
И вот теперь молодой честолюбивый царь решил оказать им внимание. Передовые люди Петербурга и Москвы приняли горячее участие в подготовке экспедиции. Лисянский вспомнил, с каким недоумением принимал в прошлом, 1803 году, в Кронштадте на борт «Невы» ящики с книгами, картины, статуи — жертвования вельмож и именитых людей далеким русским колониям.
— Медведей и диких будут обучать стихам и изящной словесности, — трезвонил в кают-компании мичман Берх и сразу же оглядывался: неприятно действовал взгляд темных глаз юноши-креола, почти единственного штатского на корабле.
Молодого пассажира звали Павел Прощеных. Он был крестником Баранова, и правитель посылал его учиться в штурманское училище в Санкт-Петербург, а потом в Лондон. Теперь он возвращался домой, на острова.
— Господин Баранов… — Лисянский оттянул расстегнутый воротник, словно тот мешал ему, решительно встал и сказал горячо и искренне: — Не собирался я изучать государственные тонкости, не ведал дел компании, но вижу теперь, что ни вас, ни новых земель в Петербурге совсем не знают. Догадываюсь только, что сейчас должно наступить иное время… А острова мы вернем, даже если б пришлось сражаться с целой эскадрой!
— Весь берег до Ситхи я уже вернул, — негромко ответил Баранов. Лицо его стало вдруг жестким, выделялись тонкие, стиснутые губы, острый, крутой подбородок… — Двадцать чугайских жил[1] сгорело. Князька за измену повесить велел… У меня нет войска. Любезную войну вести не могу, — добавил он с неожиданной горечью.