И когда Павел кивнул головой, притихла.
— Я тоже русская, — сказала потом негромко. — Поведай мне про них.
Кулик вернулся, когда Павел рассказывал о Санкт-Петербурге. Здоровой рукой недавний шкипер чертил в воздухе здания, мосты, упоминал непонятные слова, называл галереи и статуи, дворцы и фонтаны Петергофа, Кронштадт. Павел увлекся, прочел стихи. Черные отросшие волосы падали до бровей, блестели глаза, на бледно-смуглом лице проступил румянец.
Наташа сидела рядом. Наморщив чистый открытый лоб, она слушала внимательно, но без особенного оживления. Все было чужим и далеким, и даже не походило на сказку. Только когда Павел рассказал о Ситхе, о море, о строительстве форта, девушка заинтересовалась всерьез. Оказывается, русские были в этой стране, такие, как отец, как она, много их. Они жили близко, на берегу, и отец никогда не говорил о них.
Тряхнув головой, откинув назад туго заплетенные густые косы, она удивленно повернулась к старику. Охотник сидел на пороге, беспокойно вслушивался в рассказы Павла. О новой крепости он ничего не знал. Думал, что сородичи покинули этот берег навсегда… Теперь он понял, почему на Чилькуте его встретили холодно и не оставили ночевать. Но он тогда спешил домой и не расспрашивал… Баранов… Он содрогнулся, услышав это имя.
Кулик поднялся и вышел из хижины.
Павел ничего не заметил. Разволновавшись, он быстро устал и, откинувшись на подушку, закрыл глаза. Он снова пережил события последних месяцев, страшный конец корабля, гибель людей…
После этого Наташа его не тревожила. Не обращалась и к отцу. Девушка видела, как помрачнел старик, все дни проводил в горах. Временами казалось, что вид Павла действует на него угнетающе. А то вдруг приносил крупного барана, жарил тонкие сочные ломтики мяса, кормил больного, не отходя от него целый день.
Девушка недоумевала и молча присматривалась.