— Ох, окаянный!
— Так действует на женщин один воздушный поцелуй!
— Какой нахал!! Ни воздушный, ни настоящий... Я прервал ее, поцеловав прямо в губы. И опрометью бросился по залу. Вдогонку мне полетела щетка и весело-возмущенный окрик.
* * *
Опять новое утро, а я еще чувствую славный прошедший день, чувствую бодрым, свежим подъемом. Кончаю утренний кофе и жду Сережу. У меня в гостях мой приятель, тоже сторож — старик Захарыч. У Захарыча нос, как дуля, весь иссечен морщинами. От мороза и водки налился вишневым закалом. Пьем на верстаке, к кофе сахарин, разведенный в бутылочке. Захарыч не признает сахарина.
— Не, паря. Ежели-бы то николаевски капли — то так, так, а чё я всяку всячину буду в себя напячивать?
— Ну, пей так...
— Я с солью. Кофий-то с ей, будто, наварней... Да! Отстоял ты, значит, музей? Это, брат, не иначе, кака-то гнида солдат на вас наторкнула! Скажи, заведенье такое и старый и малый учиться ходят и... на тебе! Под постой!
— Выкрутились кое-как...
— Выкрутился! Это ты на начальника такого потрафил. А то, знаешь, оно, начальство то, всякое бывает. Иной, глядеть, Илья Муромец — на заду семь пуговиц, а... бога за ноги не поймат... А этот, с головой попался...