— Идемте к вам!
Я почувствовал недоброе. Во всем — в молчаливости ее, необычной, нервной спешке. При свете я увидел похудевшее, осунувшееся лицо — трагические складки изогнули углы ее губ. Она молча села и взглянула на меня. Больше мне ничего не надо было говорить. Не знал только — произошло ли уже то ужасное или еще нет.
— Нет еще, Морозка... нет, — думая совсем о другом, находясь совсем не здесь, как-то машинально ответила она на незаданный вопрос.
— Но худо, милый... ох, как худо! — снова вырвалась она из молчания, и в глазах, как в открытые окна, засветилась вся мука, вся тоска беспомощности перед нависшим ударом. Что мог я сделать для этой хрупкой девушки, пришедшей ко мне, как доплетается смертельно раненый до перевязочного пункта?.. И раненые и иные страдающие люди напоминают горько обиженных детей.
— Я боялась застать ворота запертыми, — продолжала Инна.
— Извините, — прервал я ее, — а сколько времени сейчас?
— Около 11 часов...
Неужели я проспал 7 часов? На лице моем, очевидно, отразилось что-то особенное, потому что Инна сразу встрепенулась и с безумной надеждой потребовала:
— Что? Вы знаете что-нибудь? говорите-же....
Я рассказал.