Пришел июль. Под солнцем жарились камни. Из деревьев топились янтарные слезы смолы. Таежные ручейки, как стеклянные лестницы, синие и студеные, переламывались по ступенькам скал.
Люди прели в истоме и зное. Работалось вяло.
Кузнецов давно ушел от Герасима. Старался в артели, на красных песках Пудового разреза, вместе с Маринкой.
Дело не клеилось. Не могло приподняться над скучной кустарщиной. Промывали плотик когда-то богатой россыпи. Вылавливали уцелевшие золотые крупинки. Э-эх, разве это работа!
Скучал Василий и много думал. Было время, о котором осталась память — ударный его билет!
А здесь, сколько ни присматривался, — не мог отыскать, куда бы рвануться со всей полнотой застоявшихся сил.
Артель хандрила. При каждой убогой съемке собиралась унылым кружком и все молчали. Но вот подходила Маринка.
— Плохо сегодня? — издали окликала она, — завтра найдем! Мы! Молодые да грамотные!
Тогда артельщики улыбались. А Василий еще крепче задумывался.
В свободное время Кузнецов бродил с лотком. Копался в старых отвалах и запоминал породу.