Наверх лезли все четверо долго и молча. Временами крошка угля отрывалась из-под ног Роговицкого и звонко щелкала Звягину по шлему, но и это не нарушало заворожившую его мысль. Он нес ее бережно и страстно, туда, где скрывалась разгадка.
Роговицкий вел к тому месту, где обрушенная печь выходила на горизонт. Как и внизу, здесь были такие же путаные ходы. Но они был брошены, крепи не подновлялись и галлерею давила гора.
На-двое перебитые балки висели сверху. Шедшие нагибались под острыми щепами переломленного бревна, видели стойки, раздувшиеся под тяжким нажимом, горбом изогнутые потолочные доски и кривые столбы, едва подпиравшие прогибы. Звягин шагал, привычно покидывая лампой сверху в бока.
Все гуще сплеталась ломь крепей, мокрым пухом грибков куталось обветшавшее дерево, тишина в этих штреках была глухая, а тьма казалась особенно плотной. Впереди был завал и Роговицкий остановился.
— Здесь!
У Марины упало сердце, а Звягин взглянул в свою записную книжку. В полном молчании отмерял шаги.
— Ну-ка, товарищи, эту обшивку!
С треском сорвали со стенки гнилые доски. Лампами и лицами припали к смоляно блестевшему углю.
— Есть! — воскликнула Марина и схватила за рукав Фролова.
Так же, как в лаве, и здесь на стенке угля отпечаталась паутина тончайших трещин.