— А! это Миша?! Михайло?! — вскричал Суворов.
— Я, ваше сиятельство! — поклонился статный двадцативосьмилетний красавец в генеральском мундире.
— Я знавал вас вот таким! — продолжал старик, показывая рукою на аршин от полу. — Я едал у вашего батюшки Андрея пироги. О! да какие были сладкие! Как теперь помню… Помню и вас, Михайло Андреевич! Вы хорошо тогда ездили верхом на палочке! О, да и как же вы тогда рубили деревянной саблей! Поцелуемся, Михайло Андреевич! Ты будешь герой! Ура!
Милорадович, растроганный до слёз, говорил, что постарается оправдать мнение о нём фельдмаршала.
Наконец Розенберг назвал генерал-майора князя Багратиона.
При этом имени Суворов встрепенулся, открыл глаза, вытянувшись, откинулся назад и спросил:
— Князь Пётр? Это ты, Пётр?.. Помнишь ли ты… под Очаковым! с турками! в Польше! — И, подвинувшись к Багратиону, он его обнял и стал целовать в глаза, в лоб, в губы, приговаривая:
— Господь Бог с тобою, князь Пётр!.. Помнишь ли?.. А?.. помнишь ли походы?
— Нельзя не помнить, ваше сиятельство, — отвечал Багратион со слезами на глазах, — не забыл и не забуду…
По окончании представления Суворов быстро повернулся, заходил широкими шагами, потом, вдруг остановясь, вытянулся и с закрытыми глазами начал произносить скороговоркою, не относясь ни к кому именно: