Аникеич вошёл с полной кружкой на серебряном подносе.
— Ага, и ты, старый хрен, пожаловать изволил! — с доброй усмешкой моргнул на него граф.
— Сами недалече от меня отстали… Хрен да хрен! Какой я вам хрен ещё! — как бы взаправду сердясь, проворчал старый дворецкий. — Кушайте-ка лучше, пока пенится… Вашего сиятельства на доброе здравие! — прибавил он с поклоном, когда граф взял и поднёс к губам своим кружку.
— Ну, однако же, будет! Довольно! — ласковым, но решительным тоном обратился этот последний к дочери.
— В сей час, папушка, в сей час. Уж только семь городков осталось… Вот только этот бутон… один лепесточек, и на сей день урок мой окончен.
— Да смеркается же! Будет… Пожалуй-ка, лучше сыграй мне, а я послушаю… Только нечто бы маэстозное[14], — я в такой настройке ныне.
— Ты говоришь, настройка… маэстозная… — раздумчиво и как-то оттягивая слова, после некоторого молчания заговорила Лиза. — А знаешь ли, папушка, и я ведь тоже в совсем особливой ныне настройке.
— Ой ли, детка! Что такое?
— Да так, и сама не знаю. Всё раздумье берёт… беспричинное… будто симпатия какая.
— Да с чего же, однако, быть той симпатии?