— Нет, уж на стоялый не ходите, — торопливо предупредил офицер, — это точно также не безопасно… Ведь уж к вам и то забрались мужики-то наши…
— Да что ж им во мне? Ведь не против меня бунтуют.
— Вы полагаете? — многозначительно, глубокомысленно и политично сдвинул полковник брови и с неудовольствием шевельнул усами, — Это бунт, так сказать, противусословный, и я, по долгу службы моей, не отпущу вас туда.
— Но как же мне быть, господин полковник?
— Остаться здесь до времени.
— Но мои вещи.
— Жандармы перенесут ваши вещи.
— Но, наконец, я есть хочу, отдохнуть хочу…
— Все это к вашим услугам. Вот — Карл Карлыч, — рекомендательно указал он рукою на рыженького немца, — почтенный человек, который озаботится… Вот вам комната — можете расположиться, а самовар и прочее у нас и без того уже готово.
Хвалынцева внутренно что-то передернуло: он понял, что так или иначе, а все-таки арестован жандармским штаб-офицером и что всякое дальнейшее препирательство или сопротивление было бы вполне бесполезно. Хочешь — не хочешь, оставалось покориться прихоти или иным глубокомысленным соображениям этого политика, и потому, слегка поклонившись, он только и мог пробормотать сквозь зубы: