Пшецыньский, с особо энергическим красноречием, укорял мужиков-переговорщиков за то, что те выказали такое недоверие к словам генерала, а адъютант продолжал доказывать, что личный труд — отнюдь не барщина. Мужики же в ответ им говорили, что пущай генерал покажет им свою особую грамоту за царевой печатью, тогда ему поверят, что он точно послан от начальства, а не от бар, а адъютант на все его доводы возражали, что по их мужицкому разуму прежняя барщина и личный труд, к какому их теперь обязывают, выходит все одно и то же. Недоразумение возрастало. Юный поручик все более и более терял необходимое хладнокровие и начинал не в меру горячиться.
— Да уж что толковать! — порешили, наконец, переговорщики, почесав затылки. — Деньги мы, так и быть, платить, пожалуй, горазды, а на барщину не согласны.
— Кто не согласен? — перебил адъютант и обратился к одному из кучки: — Ты не согласен?
— Я-то ничего, да мир не согласен; значит, все, батюшко, высокое твое превосходительство, все, как есть все не согласны — весь мир, значит! — ответствовал тот.
— Я не про всех спрашиваю! Я спрашиваю тебя: ты не согласен?
— Да я что ж, батюшко, — я человек мирской — куды мир, туды, знамо дело, и я.
— Отвечай мне, каналья! — грозно затопал поручик. — Ты несогласен?
— Виновата, батюшко! — поклонился оторопевший, но все-таки уклончивый мужик.
— Что такое «виновата»! Что это значит "виновата"!? Я тебя в последний раз спрашиваю: ты не согласен?
— Несогласен… — тихо и путаясь, ответил допрашиваемый.