— Так вот, слышишь, любезный, что сам царь повелевает! — строго обратился Свитка к мужику, высказавшему некоторое сомнение. — Ты, значит, ослушник воле царской!.. За это в кандалы!.. За это вяжут да к становому нашего брата, а ты, значит, молчи да верь, коли это пропечатано!
— Да я что ж… я ничево… я так только… Известно, супротив царя не пойдешь, — опешил мужик и смущенно примолкнул.
"Если войска, обманываемые их начальниками, — продолжал меж тем Шишкин, — если генералы, губернаторы, посредники осмелятся силою воспротивляться сему Манифесту — да восстанет всякий для защиты даруемой Мною свободы и, не щадя живота, выступит на брань со всеми, дерзающими противиться сей воле Нашей. Да благословит Всемогущий Господь Бог начинания Наши! С Нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!" — громко и торжественно заключил Шишкин, вторично обращаясь к слушателям и показывая красиво расписанный лист.
На лист глядели с любопытством, но в каждой почти голове царило недоуменье и сомнение. Манифест давал уже так много, что невольно рождался в душе вопрос: да уж точно ли правда все это? — хотя быть может, каждый не прочь бы был воспользоваться его широкими посулами. Перспектива казалась заманчивою.
— Значит, коли начальство не согласно, — сейчас бунтовать? — спросил кто-то.
— Так, голова! Верно!.. Сейчас и бунтуй! — с полною уверенностью одобрили оба бурлака.
— А отчего ж это доселева за бунты-то все наказывали?
— Теперь, милый, другие порядки пошли. Теперь сам царь бунтовать велит.
Наступило новое раздумье и молчание.
— Други почтенные! братцы! — вдруг возвысил голос отставной солдатик. — Это, надо быть, и вправду француз всю эту штуку выдумал! Потом он, первым делом, в этой грамоте что говорит? — Говорит, что войско прочь, что солдатов больше не требуется! — Так ли?