— Это ерунда! — подтвердил в ответ Казаладзе.
— Вы, вероятно, не расслышали: это, говорю вам, Адам Мицкевич в великолепном переводе.
— Ну, так что ж что Мицкевич?! И весь-то ваш Мицкевич выеденного яйца не стоит!
— И конечно! Что ж такое Мицкевич?! — подхватили некоторые, присоединяясь к Казаладзе, ввиду удобной возможности нового словопрения.
Легкая ирония дрогнула на губах Бейгуша.
— Для нас, для поляков, Мицкевич — священное знамя, — сказал он, — для нас Мицкевич, пожалуй, побольше, чем для русских Пушкин или Лермонтов.
— Ха-ха! Значит, оба лучше! Один был глупее другого, другой был глупей одного! — подхватил Полояров. — Один — разочарованный гвардейский моншер, юнкерский поэт, а другой — полудурье, флюгер в придворной ливрее. Мицкевича вашего я не знаю, а судя по этим стишонкам, — так себе, клубничку воспевает.
— Так это по-вашему, клубничка? — не без азарта привстал поручик с места, опираясь на стол кулаками.
— А что же-с? Ведь он же тут про любовь что-то болтает?
— Так после этого и Венера Милосская клубничка, и Мурильевская Мадонна клубничка!