Тот небойко, но с видимым старанием придать как можно более вразумительности своему чтению, стал разбирать грамоту. Громада обступила его со всех сторон и внимательно, боясь проронить хоть единое слово, с открытыми ртами, с выпученными глазами и настороженным ухом вслушивалась в слова, внятно произносимые Осташеней. Только время от времени, когда статьи грамоты разногласили со словесным уговором, какой-нибудь сосед исподтишка толкал в бок соседа и делал ему выразительный взгляд, — дескать, смекай-ко! На что другой коротко кивал головою: эге, мол, разумеем!
Когда же чтение было кончено, то вся громада раздумчиво понурила головы.
— Алеж тут у гхрамотци иншей пропысано! — заговорили некоторые, — не так, як мы згодзилисе тодысь!..
— То було пан казау, што Пацюровсько урочисько гля нас адаец, а циперачки аж и заусем нет яго.
— Тай лесу нима а-ни прента, а-ни кавалка, а так самож казау…
— Тай што там лесу! Бо дай Боже й так! А и волы пасвиц нима где; каб кае пастб и сько, а и то ни кавалка.
— А йон на то й низважая![66] От што! Яму што?!
— Тако жицье то горей за собаку будзе!
— Дбай, каб не горей! бяри просто торбу та киек, тай хадзи сабе рабовац где — шукай скориночки.[67]
— Отто ж така й прауда паньска!