— А вот Хвалынцеву любопытно послушать, что это за гимны… никогда не слыхал еще.
— Э, помилуйте, есть тут что слушать!.. Ничего поучительного!.. так, просто дикая глупость одна…
— Но все же любопытно, — ввернул слово Константин Семенович.
— Да, ну, если любопытно, то конечно… отчего ж и не посмеяться!
Но Хвалынцев не нашел, над чем бы тут можно было смеяться. Сцена, открывшаяся пред ним, не заключала в себе ничего смешного. Пред глазами его был высокий, светлый храм, битком наполненный народом, и весь этот народ стоял на коленях; но пред алтарем не было заметно ни одного священнодействующего лица. Впереди виднелась группа черных, коленопреклоненных женщин. На всех лицах лежала печать выразительной, озлобленной скорби, взоры горели молитвой, фанатизмом, отчаянием, религиозным экстазом и ненавистью… Вверху гудел орган, но аккомпанирующие звуки его почти заглушались: вся эта плотная, коленопреклоненная масса, как один человек, полною грудью, во весь голос издавала страшные, морозом подирающие вопли, которые были мрачным гимном отчаяния, ропота и укоризны, обращенных к Богу.
Гимн только что начинался. Хвалынцев с напряженным вниманием прислушивался к выразительным стихам его.
"Когда ж Ты, о, Господи! нашу услышишь мольбу!" в один голос гремела эта сила мужских и женских голосов, — и от мрачных аккордов всей этой тысячегрудой взывающей массы, казалось, сотрясались самые стены древнего храма:
Когда ж Ты, о, Господи! нашу услышишь мольбу
И дашь воскресенье из гроба неволи?!
Уж мера страданий исполнилась в нашем гробу,