— А у вас в списке есть такой-то? (Кошкадамов назвал фамилию одного плац-адъютанта).
— Нет, этого не поместили.
— Почему так?
— Мм… да о нем не слыхать ничего такого.
— Это ровно ничего не значит, а он все-таки свинья! Представьте себе, как-то раз в театре подходит ко мне и вдруг делает замечание, что у меня волосы чересчур длинны, что комендант заметил-де и послал его напомнить мне о парикмахере. Каково-с!?
— Ну, это не есть доказательство шпионства, — решился скромно заметить Хвалынцев.
— Как кому-с! — фертом повернулся к нему прапорщик, не совсем-то довольный мнением Константина. — А по-моему уже один этот оранжевый воротник есть патент на шпионство! И притом, господа, надо было слышать тон, которым он позволил себе передавать замечание… Знаете, эдакая сухая полицейская вежливость… Я, конечно, промолчал, потому что не стоит же черт знает с кем затевать историю и подвергаться неприятностям, но тем не менее этого господина непременно следует внести в список и пропечатать! Непременно!
— Ну, ну, не горячись! внесу, внесу, будь покоен, — ублажил Нарциса Паляница.
— Мое мнение, вовсе не следует имена печатать, — заметил коротыш Добровольский, пружась и созерцая свой стакан пива, — бо этим мы для них только одолженье сделаем, потому что начальство за это их же скорейше на повышение и к награде представит.
— Совершенно основательно! — согласился Велерт.