Вся кровь прихлынула ему к голове. Оскорбление этого сознанного обмана, мучительное чувство обиды, ревности и поруганной любви — все это разом заколесило в груди его до ощущения физической дурноты. Стиснув до боли свои зубы и неотводно глядя сквозь стекла широко раскрытыми, почти безумными глазами, он вдруг рванул ручку замка; но дверь оказалась запертой. Зачем и для чего он это сделал, Константин и сам себе не Мог хорошенько дать отчета.
Дребезжанье рванутой двери заставило между тем испуганно вздрогнуть и смутиться счастливую пару. Цезарина отшатнулась в сторону.
Хвалынцев рванул вторично ручку, и вся дверь задребезжала еще сильнее под его напором.
Красавец поднялся, плохо оправляясь от смущения, подошел наконец к двери и, приложив щитком руку к бровям, старался разглядеть, что это творится там, за темными стеклами?
— Кто там? — нетвердо спросил он, по-польски.
— Мне надо видеть графиню Цезарину. Отворите! — не помня себя, отвечал по-русски Хвалынцев.
Звуки русского языка и призрак военного мундира еще более повергли поляка в смущение.
— Кажись, полиция, — пробормотал он упавшим голосом, оборотясь к Цезарине.
— Полиция?.. Отворите! — приказала она вслед за мгновеньем внутреннего колебания.
Но каково же было ее изумление, когда вместо ожидаемого жандарма пред ней очутился Хвалынцев.