Пока я, соскочивши с седла, подтягивал подпруги, а реб Гершко, жалуясь на жару и духоту, подносил майору зажженную спичку, на двор высыпала вся ватага его замурзанной, ободранной детворы, которая осматривала нас с равнодушным любопытством.
— Все твои? — кивнул майор на ватагу.
— Усше мои! — с отеческой радостью ответствовал реб. — Усше Гершки и усше Герштунятки! Богх блягхосшловил мене!
— А та мадам — жена твоя, что ли?
— Зжвините, она еще не мадам, а мамзжель, — с вежливой улыбкой проговорил Гершко. — И она зж не зжона мене, бо маво зжонка Богх узял до сшебе, а она мене цурка.
— Твоя дочь? — с удивлением спросил Апроня.
— Так есть, моя старсшая, сюдмнастый рок пайшел взже! И такой гхаросши еврейски девицу! Такой мондры, такой цноты, такой набозжни! — с родительской гордостью похвалялся Гершко.
— Что ж ты ее в девках-то держишь? Замуж бы пора уже! — заметил майор.
Реб скривил рожу, почесал в затылке.
— Ой вай! — цмокнул он со вздохом. — Каб якой гхаросший партый, ато партый такой ниеть!.. Тай она еще така млода и така глупя. «Ниеть, гховорить, татуле, я не гхочу замижь, мине и так гхаросшьо!»