— Да я не сержусь… Я ничего… Ну, что ж, выпьем, что ли?
— Можно.
— Ну и прекрасно! Вот умные-то речи и слышать приятно. Невмени, Господи, во грех младенцу твоему Аполлонию!
И опрокидывалась «рюмка примирения».
А сколько раз надували его жидки и всевозможные проходимцы и проходимки, прикидывавшиеся убогими, погорелыми, голодными, безместными, — этому он даже и счет потерял. Даст, бывало, какому-нибудь просящему пройдохе, переделится, что называется, последним рублишкой, а потом вдруг и скажет:
— А ведь, пожалуй, надул, подлец!
— И наверное, надул1 — подтвердит ему кто-нибудь из присутствующих: — У него и рожа-то такая.
— Ну, по роже не суди. Рожи всякие бывают: и косая, и прямая — обе есть хотят.
— А все-таки надул! — поддразнивают Буянова.
— Гм… Надул… А черт его знает, может, и не надул… Может, и в самом деле нужда человеку. Просит, стало быть, нужно. Ну, и конец тому делу!