Бероева же все время стояла, прислонясь к стене, так что снизу ее не было видно. Она вся погрузилась в какую-то унылую думу и, казалось, будто ожидала чего-то.
— Ah, comme il est religieux, ce pauvre prisonnier, comme il pleure, comme il souffre![339] — мыслит графиня. — Надо будет расспросить его, за что он страдает… Надо облегчить участь…
И по окончании обедни она обратилась к начальству:
— За что у вас содержится несчастный, который так тепло молился всю службу?
— По подозрению в краже-с, ваше сиятельство…
— Может ли это быть?.. Я решительно не хочу верить.
— Так аттестован при отсылке к нам. Состоит под следствием вместе с сообщником своим — может быть, ваше сиятельство, изволили приметить — горбун безногий.
— А, как же, как же — приметила!.. Так это, говорите вы, сообщник его… Но может ли это быть? Такая вера, такое умиление! Я желала бы видеть обоих.
— Слушаем-с, ваше сиятельство.
И к графине были приведены оба арестанта.