– Однако где вы нашли эту женщину? И с какой стати принимаете вы в ней такое участие? – не слушая его, перебила баронесса.
– Отыскал я ее в одном из самых гнусных притонов Сенной площади, а принимаю участие… Как вам сказать? Да просто потому, что жаль ее стало. Ведь нашел-то я ее пьяной, безобразной, голодной, оборванной, ну и вытащил из омута. Но, повторяю вам, главное дело не в ней; она тут вещь почти посторонняя. А хочется вам знать, зачем она у меня? Ну, это каприз мой и только! Я ведь вообще склонен к эксцентрическим выходкам, а это показалось мне довольно курьезным. Вот вам и объяснение!
Но баронесса не приняла за чистую монету слов своего собеседника, хотя и показала с виду, что верит ему вполне. Душу ее терзали разные сомнения. Неприятнее всего было сознание, что какой-то слепой случай отдал ее прошлое в руки графу, и хуже всего в этом сознании являлась неизвестность – насколько именно она, баронесса, находится в его руках. Граф никогда не отличался особенной симпатией к Бодлевскому, хотя они и принадлежали к одной шайке, и эта тайная неприязнь начинала теперь беспокоить Наташу. Она ясно поняла, что необходимость поневоле заставляет ее быть в ладах с этим человеком, и даже отчасти подчиняться его воле, пока не измышлен какой-нибудь исход, который помог бы ей сделать графа вполне для нее безопасным.
– Так вы говорите, что дело Шадурских поправилось? – весело начал граф, закурив сигару. – Точно ли это правда? Откуда вы знаете?
– Из самого достоверного источника. Повторяю вам, сама объявила Владиславу сегодня утром.
– А вы его не ревнуете к ней, – усмехнулся Каллаш.
– Ревновать к денежной шкатулке?
– Ну, а он вас не приревнует к старому Шадурскому!
Наташа только засмеялась в ответ.
– Ну, а к молодому?