– Мешкать некогда: она очень плоха, – шепнул Каллаш Дмитрию Платоновичу.
Четыре свидетеля, между которыми находились и две незнакомые Шадурскому личности, расписались в книге.
Больную, окончательно слабую женщину осторожно подняли с постели и, обложив подушками, усадили в высокое кресло.
Старый князь стал подле нее с правой стороны – и начался обряд венчания.
Очень естественное и понятное любопытство подстрекало жениха заглянуть в лицо невесты, но голова ее все время была так низко и бессильно опущена на грудь, что ему удалось только подметить, будто новая его супруга, кажись, стара и почти безобразна.
«Впрочем, быть может, это от болезни», – подумал гамен и затем, вполне безучастно, почти машинально, без малейшей мысли, без малейшего чувства относился ко всему дальнейшему обряду. Голову его вдруг посетил наплыв такой ко всему равнодушной, безразличной пустоты, что князь почти не понимал, что именно с ним и вокруг него совершается. По крайней мере он не старался дать себе в этом ни малейшего отчета и только желал, как бы все поскорее кончилось, чтобы поскорее уехать к баронессе.
Священник, сняв ризу, обернулся к повенчанным и тихо сказал:
– Поздравляю. Слыхал, что детки есть? – обратился он уже в частности к обвенчанному Шадурскому.
– Да, есть, – коротко ответил смешавшийся князь.
– Для детей-то и женились, чтобы имя дать, – в полушепоте пояснил батюшке Сергей Антонович.