— Ах, почтеннейший Абрам Осипович! — с «обворожительно» приветливой улыбкой встретил его Каржоль, слегка приподымаясь, но не вставая с оттоманки. — Очень рад вас видеть. Что прикажете, милейший?.. Садитесь, пожалуйста.
Каржоль всегда чествовал Блудштейна русским «Осиповичем» вместо жидовско-польского «Иоселиовича», давно уже заметив, что в сношениях с русскими оно ему больше нравится и даже как бы льстит его самолюбию, в качестве бывшего «петербуржца», тем более, что Блудштейн сам иногда любил называть себя «русским евреем».
— Дело имеем до вашего сиятельства, — заявил он, кланяясь с таким безразличным и сдержанным видом, что пытливый глаз Каржоля никак не мог определить сразу, какого рода могло бы быть это дело — приятное или неприятное?
— Дело?.. Ого! Даже несмотря на шабаш?! — любезно и шутливо продолжал граф все в том же своем «обворожительном» тоне. — Значит, что-нибудь отменно важное, если уж такая экстренность?
— Очень важное, — все так же сдержанно подтвердил Блудштейн, опустив глаза в землю.
— Ну, что ж, делу всегда рад — на то мы с вами и «деловые люди» называемся… Да берите же кресло, почтеннейший!
— Но прежде всего позвольте представить… мой товарищ, господин Ионафан Брилльянт, ламдан.
— Очень приятно, — издали послал тому граф комплиментный жест рукою. — Прошу садиться.
Оба еврея молча и скромно присели против него — один в кресло, а другой на кончик стула.
— Это ваша фамилия такая, Брилльянт? — продолжал Каржоль, барски благосклонно обращаясь к Ионафану.