И со словами: «Сарра! Милая!.. Никто как Бог! Его святая воля!» — он припал к ее груди, как бы стараясь и тут еще охранить её и успокоить.
Но Сарра ответила на его порыв каким-то странным, неестественным спокойствием.
Он пристально заглянул в ее глаза, дотронулся до ее лба рукой, — все то же неподвижное, мертвое спокойствие. Перед ним лежал уже труп, с лица которого как бы сбегала какая- то тень, оставляя по себе восковую желтизну и застывающее во всех чертах выражение какой-то серьезной, недосказанной мысли.
Старик поднялся на ноги и, став у изголовья, вполголоса начал читать Виддуй[221],— отходную.
С треском распахнулась, наконец, выломанная дверь, — и в комнату ворвались два-три громителя.
Рабби Соломон даже не дрогнул, даже не взглянул на ниx. Глаза его были устремлены на лицо жены, губы лепетали слова молитвы.
Пораженные столь неожиданным зрелищем, громители остановились на полушаге, точно что отшатнуло их назад, и замерли в безмолвном смущении. Присутствие только что совершившейся смерти, незримо-таинственное, как бы чувствовалось еще в этой комнате и обвевало находящихся в ней своим тихим веянием. А вместе с тем невольно также поражало и это величавое спокойствие старика-еврея. Этот, видимо, их не боялся и готов был умереть от их руки хоть сию минуту, так же спокойно, как стоял, не сопротивляясь и не моля о пощаде.
Громители тихо и молча попятились назад. В это время несколько человек, веселой гурьбой проникших в смежную комнату, с шумом и гамом готовы были уже идти и в спальню, как один из присутствовавших здесь «кацапов» остановил их предупреждающим движением руки:
— Нишкни, ребята!.. Не ходи сюда, здесь мертвец лежит.
Бесшабашное настроение гурьбы разом упало, как бы рухнуло.