Начиная с 1859 года русская печать получила некоторую свободу и со страстью отдалась обсуждению политических и экономических реформ, которые должны были сгладить следы тридцати-летнего военного режима Николаевщины; отголоски напряженной интелектуальной деятельности, волновавшей страну, долетали и до наших классных комнат. Некоторые из нас много читали, стремясь пополнить свое образование. Вообще, мы проявляли горячий интерес к предполагавшейся перестройке наших архаических учреждений и нередко, – между уроками тактики и военной истории, – завязывались оживленные толки об освобождении крестьян и об административных реформах. Уже на другой день после обнародование указа о давно ожидаемом и многократно откладываемом освобождении крестьян, несколько экземпляров объемистого и запутанного «Положение» попали в нашу маленькую, залитую солнечным светом, библиотечную комнатку, где мы немедленно занялись усердным изучением и комментированием «Положение». Итальянская опера была забыта, – мы стали посвящать свободное время обсуждению возможных результатов освобождение и его значение в жизни страны. История вообще и в особенности история иностранных литератур обратилась в лекциях наших профессоров в историю философского, политического и социального роста человечества. Сухие принципы «политической экономии» Ж. Б. Сея и комментарии русских гражданских и военных законов, которые прежде рассматривались, как предметы совершенно излишние в схеме образование будущих офицеров, теперь, в приложении к нуждам страны, казалось, получили новую жизнь.
Рабство пало, и умы всех были заняты предстоящими реформами, которые должны были увенчаться конституционными гарантиями. Страна ожидала немедленных и широких реформ. Все наши учреждение требовали коренной переработки, являясь странной смесью законов, унаследованных от старого Московского периода, узаконений Петра I, пытавшегося создать военную державу путем указов из Петербурга, законов, возникших по прихоти придворных куртизанов развратных императриц и законов Николая I, каждая строка которых была пропитана военным деспотизмом. Мы жадно читали журналы и газеты того времени, в которых горячо обсуждалась необходимость всесторонних реформ.
Но в это время, на ряду с общим оживлением, начали показываться зловещие признаки реакции. Почти накануне освобождение крестьян Александр II испугался собственного дела, и реакционная партия мало по малу начала приобретать влияние в Зимнем Дворце. Николай Милютин – душа крестьянской реформы в бюрократических сферах, – был внезапно удален в отставку за несколько месяцев до обнародование указа об освобождении, и труды либеральных комитетов были переданы для новой редакции, более благоприятной для помещиков, комитетам второго созыва, членами которых были назначены в большинстве рабовладельцы старого закала, так называемые «крепостники». На прессу снова надели намордник; свободное обсуждение «Положение» было воспрещено; нумер за нумером конфисковался. День, газета Ивана Аксакова, который тогда был довольно радикален, проповедывал необходимость созыва Земского Собора и даже ничего не имел против отозвание русских войск из Польши. Сравнительно незначительные крестьянские волнение в Казанской губернии и большой пожар в Петербурге в мае 1862 г. (приписанный полякам и революционерам) послужили поводом к усилению реакции. Длинный ряд политических процессов, сделавшихся в скором времени характерной чертой царствование Александра II, начался ссылкой в каторжные работы известного поэта и публициста, Михаила Михайлова.
Реакционная волна, поднявшаяся в Петербурге с 1861 года, еще не успела докатиться до Сибири. Михайлова, на пути его в Нерчинские рудники, чествовал обедом Тобольский губернатор. Герценовский «Колокол» был широко распространен в Сибири, а в Иркутске, куда я попал в сентябре 1862 года, культурные слои общества были еще полны оптимистических надежд. «Реформы» были тогда на языке у всех в Иркутске, и одной из наиболее горячо обсуждаемых реформ была необходимость полной реорганизации системы ссылки.
Я был назначен адъютантом к Забайкальскому губернатору, генералу Болеславу Казимировичу Кукелю, литвину, вполне симпатизировавшему либеральным идеям той эпохи, и, месяц спустя, очутился в большой сибирской деревне Чите, которая была возведена Муравьевым в чин главного города Забайкалья.
В Забайкальской области находятся известные Нерчинские рудники. Сюда посылают со всех концов России осужденных на каторжные работы; немудрено поэтому, что вопрос о ссылке и каторге часто служил предметом наших разговоров. Почти каждый обыватель или чиновник был знаком с теми ужасными условиями, при которых происходило препровождение арестантов, принуждаемых совершать пешком весь путь от Перми до Забайкальской области. Всем было известно ужасное состояние мест заключение, как в самых рудниках Нерчинского округа, так и по всей России. В виду этого Министерство Внутренних Дел, в связи с пересмотром общеимперского уголовного положение и вопроса о ссылке, намеревалось предпринять целый ряд радикальных реформ, касавшихся положение тюрем в России и Сибири.
– «Мы получили циркуляр из Министерства Внутренних Дел» – говорил мне однажды Кукель. – «Нас просят собрать всевозможные сведение о положении тюрем и сообщить наше мнение относительно необходимых реформ. Вы знаете – какая масса дел у нас на руках, за эту работу положительно некому взяться. Каторжными тюрьмами Нерчинского округа заведывает Горное Ведомство. Мы делали ему запросы обычным путем, но нам никто ничего не отвечает. – Не возьметесь ли вы за это дело?» – Я, конечно, ответил, что, в виду моей молодости и полного незнакомства с предметом работы, я не могу взяться за нее. В ответ на это, Кукель очень просто ответил:
– «Конечно. Но займитесь этим вопросом, изучите его! В „Журнале Министерства Юстиции“ вы найдете ряд прекрасных статей о всевозможных тюремных системах. Что же касается практической стороны работы, – мы постараемся найти точные сведение о том, как стоит дело теперь. Обойдите тюрьмы, осмотрите их. А потом, полковник Педаменко, г-да Андреев и Ядринцев, а также некоторые горные чиновники помогут вам. Мы обсудим каждую мелочь сообща с людьми, практически знакомыми с предметом; но прежде всего, – надо собрать данные, подготовить материал для обсуждение».
Таким образом, я нежданно – негаданно оказался секретарем Забайкальского комитета по тюремной реформе. Нечего и говорить, что я глубоко радовался этому и принялся за работу со всей энергией юности. Циркуляр министерства вдохновил меня. Он был написан в высоком стиле. Само министерство указывало на недостатки русской тюремной системы и выражало полную готовность предпринять в этой области радикальные реформы самого гуманного характера. В циркуляре указывались, между прочим, различные системы наказаний, практикуемых в Западной Европе, но они не удовлетворяли министерство, которое красноречиво предлагало возвратиться «к основам, провозглашенным великою прабабкой и великим дедом ныне благополучно царствующего монарха». Для всякого русского, более или менее знакомого с историей его отечества, эти упоминание о знаменитом «Наказе» Екатерины II, написанном под влиянием энциклопедистов и о гуманитарных тенденциях, которыми были проникнуты первые годы царствование Александра I, уже являлись целой программой. Мой энтузиазм лишь удвоился после прочтение циркуляра.
Но дело, увы, вовсе не пошло так гладко, как я ожидал. Горное Ведомсгво, в ведении которого находились каторжане, работавшие в Нерчинских заводах, очень мало заботилось о «великих основах», провозглашенных Екатериной II и, вероятно, держалось того мнение, что чем – меньше реформ – тем лучше. Многократные запросы губернатора оставались без всякого ответа, – может быть, впрочем, потому, что Департамент находился в прямом подчинении не губернатору, а «Кабинету Его Величества» в Петербурге. Долгое время Департамент отделывался упорным молчанием и когда, наконец, прислал кипу «ведомостей», из последних нельзя было ничего извлечь, нельзя было даже определить ни величины расходов на содержание заключенных, ни стоимости их труда.