Кругом царила глубокая тишина. Я придвинул табуретку к окну и стал смотреть на клочок неба. Тщетно старался я уловить какой-нибудь звук с Невы или из города на противоположном берегу. Мертвая тишина начинала давить меня. Я пробовал петь, вначале тихо, потом все громче и громче: "Ужели мне во цвете лет любви сказать: прости навек", - пел я из "Руслана и Людмилы".
- Господин, не извольте петь! - раздался густой бас из-за двери.
- Я хочу петь и буду.
- Петь не позволяется, - басил солдат.
- А я все-таки буду.
Тогда явился смотритель, начавший убеждать меня, что я не должен петь, так как об этом он вынужден будет доложить коменданту крепости и так далее.
- Но у меня засорится горло и легкие отучатся действовать, если я не буду ни говорить, ни петь, - пробовал убеждать я.
- Уж вы лучше пойте вполголоса, про себя, - просил старый смотритель.
Но в просьбе не было надобности. Через несколько дней у меня пропала охота петь. Я пробовал было продолжать пение из принципа, но это ни к чему не привело.
"Самое главное, - думал я, - сохранить физическую силу. Я не хочу заболеть. Нужно себе представить, что предстоит провести несколько лет на севере, во время полярной экспедиции. Буду делать много движения, гимнастику, не надо поддаваться обстановке. Десять шагов из угла в угол уже не худо. Если пройти полтораста раз, вот уже верста". И я решил делать ежедневно по семи верст: две версты утром, две - перед обедом, две - после обеда и одну перед сном. "Если положить на стол десять папирос и передвигать одну, проходя мимо стола, - думал я, - то легко сосчитаю те триста раз, что мне надо пройти взад и вперед. Ходить надо скоро, но поворачивать в углу медленно, чтобы голова не закружилась, и всякий раз в другую сторону. Затем дважды в день буду проделывать гимнастику с моей тяжелой табуреткой". Я поднимал ее за ножку и держал в вытянутой руке, затем вертел ее колесом и скоро научился перебрасывать ее из одной руки в другую, через голову, за спиной и между ногами.