Мысли вихрем кружились у меня в голове. Сыграть роль маркиза Позы? Передать царю через посредство его брата о разорении России, об обнищании крестьян, о произволе властей, о неминуемом страшном голоде? Сказать, что мы хотели помочь крестьянам выйти из их отчаянного положения, придать им бодрости? Попытаться таким образом повлиять на Александра II? Мысли эти мелькали одна за другой у меня в голове. Наконец, я сказал самому себе: "Никогда! Это - безумие. Они все это знают. Они - враги народа, и такими речами их не переделаешь".
Я ответил, что он для меня всегда остается официальным лицом и что я не могу смотреть на него как на частного человека.
Николай Николаевич стал тогда задавать мне всякие безразличные вопросы:
- Не в Сибири ли от декабристов ты набрался таких взглядов?
- Нет. Я знал только одного декабриста и с тем никогда не вел серьезных разговоров.
- Так ты набрался их в Петербурге?
- Я всегда был такой.
- Как! Даже в корпусе? - с ужасом переспросил он меня.
- В корпусе я был мальчиком. То, что смутно в юности, выясняется потом, когда человек мужает.
Он задал мне еще несколько подобных вопросов, и по его тону я ясно понимал, к чему он ведет. Он пытался добиться от меня "признаний", и я живо представил себе мысленно, как он говорит своему брату: "Все эти прокуроры и жандармы - дураки. Кропоткин им ничего не отвечал, но я поговорил с ним десять минут, и он все мне рассказал". Все это начинало меня бесить. И когда Николай Николаевич заметил мне нечто вроде. "Как ты мог иметь что-нибудь общее со всеми этими людьми, с мужиками и разночинцами", я грубо отрезал. "Я вам сказал уже, что дал свои показания судебному следователю". Он резко повернулся на каблуках и вышел.