- Тише! Еще услышат нас! - зашептала кухарка Прасковья, утирая глаза углом передника. - Бедные сиротки! Если бы ваша мамаша жива была!..
Старый Фрол тоже стоял, понурив голову, и у него глаза мигали.
- Смотри же, Петя, никому ни слова! Слышишь, никому, - сказал он.
Прасковья между тем поставила на стол перед Александром горшок с кашей.
Сверкающий здоровьем Саша принялся уже говорить о разных разностях, уписывая в то же время кашу. Горшок пустел. Я едва мог добиться от Саши, как он явился так поздно. Жили мы тогда близ Смоленского бульвара, в Левшинском переулке, в нескольких шагах от того дома, в котором умерла мать[7], кадетский же корпус находился на другом конце Москвы, в Лефортове, верстах в семи.
Саша вместо себя уложил под одеяло чучело, сделанное из платья, затем спустился незаметно через окно "башни" и все семь верст прошел пешком.
- А ты не боялся проходить пустырями, возле корпуса? - спросил я.
- Кого мне бояться. Разве что на меня накинулись собаки, но я их сам же раздразнил. Завтра захвачу с собой тесак.
Кучера и другие слуги приходили между тем. Они вздыхали, глядя на нас, затем садились у стен и тихо перешептывались порой, чтобы не помешать нам. А мы, обнявшись, просидели до полуночи и беседовали о туманных пятнах и о гипотезе Лапласа, о строении вещества, о борьбе папской и императорской власти при Бонифации VIII и т. п.
Время от времени вбегал кто-нибудь из слуг и говорил: