Марфа. Напраслина все, ох, напраслина! (Ревет.)
Василий. Оно теперь все понятно. Давеча ко мне с лаской привязывалась, а потом брата подбила на дурость… А все дело в том, что тятеньку ее, Степан Егорову, с пустырем расставаться не охота. Вот он и мутит народ. Парней на драки научает. Им, кулакам-то, хулиганство завсегда на-руку.
Сашка. Дурак я был, слушал тебя… А ты, змея, ко всем подбиралась… Вижу я, свертела из меня как есть барана… Я-то думал: от сердца… любит.
Марфа (злобно). Да, очень ты мне нужен, шалыган разнесчастный, глазыньки бы мои на тебя не глядели!..
Василий. Что, брат, увидал теперь, какова она, кулацкая-то ласка. Будешь вперед под их указку безобразить?
Сашка (мрачно). Не… пропали они… Не буду я боле смутьянничать — хватит…
Землемер. А над этой бабой, да над безобразниками следовало бы вам всем селом общественный суд сделать. Чтобы видно было, как кулаки хулиганство поощряют, да на том свои дела обделывают.
Никитка, Еремка (вместе). Ой, не надо! Зазорно больно!
Петька. А людей бить ни за што, ни про что — не зазорно?.. Смутьянничать, да скотину портить — не зазорно?
Никитка, Еремка (вместе). Не будем мы боле, баста!..