— «Ты почем зря береги себя и Нюрочку»… («почем зря» — сломя голову. Оригинальный, но опасный способ что-либо и кого-либо беречь!)
Далее, на той же странице, идут «лихие» словечки, вроде:
«не лопнет кишка — догромыхаем», «капут-алаур», «наша банда тебе на течение время — за мужа», «гарнизуй хорошую свору» — и т. д. до безконечности.
Не напоминает ли этот стиль до полной идентичности лихой блатной хулиганский жаргон современных Чубаровских героев? Не правда ли, сходство удивительное? На таком шпановском языке объясняются у Гладкова квалифицированные рабочие.
Самая сознательная работница, Даша, говорит так:
— «Зашилась, товарищ Глеб. Меня уже нет дома — амба!».
Даже «напостовцы» поразились:
«Уличный язык шпаны Гладков прилепил к работнице Даше, которая должна строить новый быт. Гладков… говорит не рабочим языком». («На литературном посту» № 5–6).
Давно отмечено, что у шпаны особенно ярко замечается, наряду с циничным ухарством словечек, тяга к бульварно-романтическому пафосу, к олеографической пышности и превыспренности во всем, что касается «любвей». И тут опять неожиданное и удивительное совпадение! Стоит Гладкову заговорить на эту тему, как оказывается, что
«горы были не хребты в камнях и скалах, но густой копотный дым; а море в безбрежном вздыблении — не море, а лазурная бездна, и они (влюбленные) здесь на взгорье, над заводом и вместе с заводом, на осколке планеты, под бездной и над бездной, в неощутимом полете в бесконечность». «Сердце обожглось болью и яростью». «И волна невыразимой любви к ней потрясла его болью. Он обхватил ее дрожащими пуками и задыхаясь, борясь со слезами, застонал от ярости бессилия и нежности к ней»…